Бежин луг
Рассказ И.С. Тургенева "Бежин луг" входит в сборник "Записки охотника". Автор шел полями с охоты со своей собакой и заблудился. Случайно он наткнулся на деревенских мальчишек, которые пасли лошадей, и, лежа у костра, рассказывали друг другу страшные случаи, которые они слышали.
Для удобства чтения текст рассказа разделен на коротенькие истории.
Содержание |
[править] Домовой
Первому, старшему изо всех, Феде, вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. Он принадлежал, по всем приметам, к богатой семье и выехал-то в поле не по нужде, а так, для забавы. На нем была пестрая ситцевая рубаха с желтой каемкой; небольшой новый армячок, надетый внакидку, чуть держался на его узеньких плечиках; на голубеньком поясе висел гребешок. Сапоги его с низкими голенищами были точно его сапоги - не отцовские. У второго мальчика, Павлуши, волосы были всклоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. Малый был неказистый, - что и говорить! - а все-таки он мне понравился: глядел он очень умно и прямо, да и в голосе у него звучала сила. Одеждой своей он щеголять не мог: вся она состояла из простой замашной рубахи да из заплатанных портов. Лицо третьего, Ильюши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови не расходились - он словно все щурился от огня. Его желтые, почти белые волосы торчали острыми косицами из-под низенькой войлочной шапочки, которую он обеими руками то и дело надвигал себе на уши. На нем были новые лапти и онучи; толстая веревка, три раза перевитая вокруг стана, тщательно стягивала его опрятную черную свитку. И ему и Павлуше на вид было не более двенадцати лет. Четвертый, Костя, мальчик лет десяти, возбуждал мое любопытство своим задумчивым и печальным взором. Все лицо его было невелико, худо, в веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было можно различить; но странное впечатление производили его большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза: они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, - на его языке по крайней мере, - не было слов. Он был маленького роста, сложения тщедушного и одет довольно бедно. Последнего, Ваню, я сперва было и не заметил: он лежал на земле, смирнехонько прикорнув под угловатую рогожу, и только изредка выставлял из-под нее свою русую кудрявую голову. Этому мальчику было всего лет семь.
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились "картошки", Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша сидел рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Сперва они покалякали о том и сем, о завтрашних работах, о лошадях; но
вдруг Федя обратился к Ильюше и, как бы возобновляя прерванный разговор,
спросил его:
- Ну, и что ж ты, так и видел домового?
- Нет, я его не видал, да его и видеть нельзя, - отвечал Ильюша сиплым
и слабым голосом, звук которого как нельзя более соответствовал выражению
его лица, - а слышал... Да и не я один.
- А он у вас где водится? - спросил Павлуша.
- В старой рольне*.
* "Рольней" или "черпальней" на бумажных фабриках называется то строение, где в чанах вычерпывают бумагу. Оно находится у самой плотины, под колесом. (Прим. И.С.Тургенева.)
- А разве вы на фабрику ходите?
- Как же, ходим. Мы с братом, с Авдюшкой, в лисовщиках состоим*.
* "Лисовщики" гладят, скоблят бумагу. (Прим. И.С.Тургенева.)
- Вишь ты - фабричные!..
- Ну, так как же ты его слышал? - спросил Федя.
- А вот как. Пришлось нам с братом Авдюшкой, да с Федором Михеевским,
да с Ивашкой Косым, да с другим Ивашкой, что с Красных Холмов, да еще с
Ивашкой Сухоруковым, да еще были там другие ребятишки; всех было нас ребяток
человек десять - как есть вся смена; но а пришлось нам в рольне заночевать,
то есть не то чтобы этак пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил;
говорит: "Что, мол, вам, ребяткам, домой таскаться; завтра работы много, так
вы, ребятки, домой не ходите". Вот мы остались и лежим все вместе, и зачал
Авдюшка говорить, что, мол, ребята, ну, как домовой придет?.. И не успел он,
Авдей-то, проговорить, как вдруг кто-то над головами у нас и заходил; но а
лежали-то мы внизу, а заходил он наверху, у колеса. Слышим мы: ходит, доски
под ним так и гнутся, так и трещат; вот прошел он через наши головы; вода
вдруг по колесу как зашумит, зашумит; застучит, застучит колесо, завертится;
но а заставки у дворца-то* спущены. Дивимся мы: кто ж это их поднял, что
вода пошла; однако колесо повертелось, повертелось, да и стало. Пошел тот
опять к двери наверху да по лестнице спущаться стал, и этак слушается,
словно не торопится; ступеньки под ним так даже и стонут... Ну, подошёл тот
к нашей двери, подождал, подождал - дверь вдруг вся так и распахнулась.
Всполохнулись мы, смотрим - ничего... Вдруг, глядь, у одного чана форма**
зашевелилась, поднялась, окунулась, походила, походила этак по воздуху,
словно кто ею полоскал, да и опять на место. Потом у другого чана крюк
снялся с гвоздя да опять на гвоздь; потом будто кто-то к двери пошел да
вдруг как закашляет, как заперхает, словно овца какая, да зычно так... Мы
все так ворохом и свалились, друг под дружку полезли... Уж как же мы
напужались о ту пору!
* "Дворцом" называется у нас место, по которому вода бежит на колесо. (Прим. И.С.Тургенева.)
** Сетка, которой бумагу черпают. (Прим. И.С.Тургенева.)
- Вишь как! - промолвил Павел. - Чего ж он раскашлялся?
- Не знаю; может, от сырости.
[править] Русалка
Все помолчали.
- А что, - спросил Федя, - картошки сварились?
Павлуша пощупал их.
- Нет, еще сыры... Вишь, плеснула, - прибавил он, повернув лицо в
направлении реки, - должно быть, щука... А вон звездочка покатилась.
- Нет, я вам что, братцы, расскажу, - заговорил Костя тонким голоском,
- послушайте-ка, намеднись что тятя при мне рассказывал.
- Ну, слушаем, - с покровительствующим видом сказал Федя.
- Вы ведь знаете Гаврилу, слободского плотника?
- Ну да; знаем.
- А знаете ли, отчего он такой все невеселый, все молчит, знаете? Вот
отчего он такой невеселый. Пошел он раз, тятенька говорил, - пошел он,
братцы мои, в лес по орехи. Вот пошел он в лес по орехи, да и заблудился;
зашел - Бог знает куды зашел. Уж он ходил, ходил, братцы мои, - нет! не
может найти дороги; а уж ночь на дворе. Вот и присел он под дерево; давай,
мол, дождусь утра, - присел и задремал. Вот задремал и слышит вдруг, кто-то
его зовет. Смотрит - никого. Он опять задремал - опять зовут. Он опять
глядит, глядит: а перед ним на ветке русалка сидит, качается и его к себе
зовет, а сама помирает со смеху, смеется... А месяц-то светит сильно, так
сильно, явственно светит месяц - все, братцы мои, видно. Вот зовет она его,
и такая вся сама светленькая, беленькая сидит на ветке, словно плотичка
какая или пескарь, - а то вот еще карась бывает такой белесоватый,
серебряный... Гаврила-то плотник так и обмер, братцы мои, а она знай хохочет
да его все к себе этак рукой зовет. Уж Гаврила было и встал, послушался было
русалки, братцы мои, да, знать, Господь его надоумил: положил-таки на себя
крест... А уж как ему было трудно крест-то класть, братцы мои; говорит, рука
просто как каменная, не ворочается... Ах ты этакой, а!.. Вот как положил он
крест, братцы мои, русалочка-то и смеяться перестала, да вдруг как
заплачет... Плачет она, братцы мои, глаза волосами утирает, а волоса у нее
зеленые, что твоя конопля. Вот поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и стал
ее спрашивать: "Чего ты, лесное зелье, плачешь?" А русалка-то как взговорит
ему: "Не креститься бы тебе, говорит, человече, жить бы тебе со мной на
веселии до конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не я
одна убиваться буду: убивайся же и ты до конца дней". Тут она, братцы мои,
пропала, а Гавриле тотчас и понятственно стало, как ему из лесу, то есть,
выйти... А только с тех пор он все невеселый ходит.
- Эка! - проговорил Федя после недолгого молчанья, - да как же это
может этакая лесная нечисть хрестиянскую душу спортить, - он же ее не
послушался?
- Да вот поди ты! - сказал Костя. - И Гаврила баил, что голосок, мол, у
ней такой тоненький, жалобный, как у жабы.
- Твой батька сам это рассказывал? - продолжал Федя.
- Сам. Я лежал на полатях, все слышал.
- Чудное дело! Чего ему быть невеселым?.. А, знать, он ей понравился,
что позвала его.
- Да, понравился! - подхватил Ильюша. - Как же! Защекотать она его
хотела, вот что она хотела. Это ихнее дело, этих русалок-то.
- А ведь вот и здесь должны быть русалки, - заметил Федя.
- Нет, - отвечал Костя, - здесь место чистое, вольное. Одно - река
близко.
Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий,
почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникают
иногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медленно
разносятся наконец, как бы замирая. Прислушаешься - и как будто нет ничего,
а звенит. Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном,
кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом, и
слабый, шипящий свист промчался по реке. Мальчики переглянулись,
вздрогнули...
- С нами крестная сила! - шепнул Илья.
- Эх вы, вороны! - крикнул Павел. - Чего всполохнулись? Посмотрите-ка,
картошки сварились. (Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийся
картофель; один Ваня не шевельнулся.) Что же ты? - сказал Павел.
[править] "Бяша"
- А слыхали вы, ребятки, - начал Ильюша, - что намеднись у нас на
Варнавицах приключилось?
- На плотине-то? - спросил Федя.
- Да, да, на плотине, на прорванной. Вот уж нечистое место, так нечистое, и глухое такое. Кругом все такие буераки, овраги, а в оврагах всё казюли* водятся.
* По-орловскому: змеи. (Прим. И.С.Тургенева.)
- Ну, что такое случилось? сказывай...
- А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не знаешь а только там у
нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще был
глубок; только могилка его еще видна, да и та чуть видна: так - бугорочек...
Вот, на днях, зовет приказчик псаря Ермила; говорит: "Ступай, мол, Ермил, на
пошту". Ермил у нас завсегда на пошту ездит; собак-то он всех своих поморил:
не живут они у него отчего-то, так-таки никогда и не жили, а псарь он
хороший, всем взял. Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, но
а едет назад уж он хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит... Вот и
едет Ермил через плотину: такая уж его дорога вышла. Едет он этак, псарь
Ермил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый,
хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: "Сем возьму его, - что ему так
пропадать", да и слез, и взял его на руки... Но а барашек - ничего. Вот идет
Ермил к лошади, а лошадь от него таращится, храпит, головой трясет; однако
он ее отпрукал, сел на нее с барашком и поехал опять: барашка перед собой
держит. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко
ему стало, Ермилу-то псарю: что мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в
глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, -
говорит: "Бяша, бяша!" А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже:
"Бяша, бяша..."
[править] На церковной паперти
- А какие ты нам, Илюшка, страхи рассказывал, - заговорил Федя,
которому, как сыну богатого крестьянина, приходилось быть запевалой (сам же
он говорил мало, как бы боясь уронить свое достоинство). - Да и собак тут
нелегкая дернула залаять... А точно, я слышал, это место у вас нечистое.
- Варнавицы?.. Еще бы! еще какое нечистое! Там не раз, говорят, старого
барина видали - покойного барина. Ходит, говорят, в кафтане долгополом и все
это этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз дедушка Трофимыч повстречал:
"Что, мол, батюшка, Иван Иваныч, изволишь искать на земле?"
- Он его спросил? - перебил изумленный Федя.
- Да, спросил.
- Ну, молодец же после этого Трофимыч... Ну, и что ж тот?
- Разрыв-травы, говорит, ищу. - Да так глухо говорит, глухо: -
Разрыв-травы. - А на что тебе, батюшка Иван Иваныч, разрыв-травы? - Давит,
говорит, могила давит, Трофимыч: вон Хочется, вон...
- Вишь какой! - заметил Федя, - мало, знать, пожил.
- Экое диво! - промолвил Костя. - Я думал, покойников можно только в
родительскую субботу видеть.
- Покойников во всяк час видеть можно, - с уверенностью подхватил
Ильюша, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельские
поверья... - Но а в родительскую субботу ты можешь и живого увидать, за кем,
то есть, в том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть на
церковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому,
то есть, умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на паперть
ходила.
- Ну, и видела она кого-нибудь? - с любопытством спросил Костя.
- Как же. Перво-наперво она сидела долго, долго, никого не видала и не
слыхала... только все как будто собачка этак залает, залает где-то... Вдруг,
смотрит: идет по дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась -
Ивашка Федосеев идет...
- Тот, что умер весной? - перебил Федя.
- Тот самый. Идет и головушки не подымает... А узнала его Ульяна... Но
а потом смотрит: баба идет. Она вглядываться, вглядываться, - ах ты,
Господи! - сама идет по дороге, сама Ульяна.
- Неужто сама? - спросил Федя.
- Ей-Богу, сама.
- Ну что ж, ведь она еще не умерла?
- Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: в чем душа держится.
Все опять притихли. Павел бросил горсть сухих сучьев на огонь. Резко
зачернелись они на внезапно вспыхнувшем пламени, затрещали, задымились и
пошли коробиться, приподнимая обожженные концы. Отражение света ударило,
порывисто дрожа, во все стороны, особенно кверху. Вдруг откуда ни возьмись
белый голубок, - налетел прямо в это отражение, пугливо повертелся на одном
месте, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами.
- Знать, от дому отбился, - заметил Павел. - Теперь будет лететь,
покуда на что наткнется, и где ткнет, там и ночует до зари.
- А что, Павлуша, - промолвил Костя, - не праведная ли эта душа летела
на небо, ась?
Павел бросил другую горсть сучьев на огонь.
- Может быть, - проговорил он наконец.
[править] Предвидение небесное
- А скажи, пожалуй, Павлуша, - начал Федя, - что, у вас тоже в Шаламове было видать предвиденье-то небесное?*
* Так мужики называют у нас солнечное затмение. (Прим. И.С.Тургенева.)
- Как солнца-то не стало видно? Как же.
- Чай, напугались и вы?
- Да не мы одни. Барин-то наш, хоша и толковал нам напредки, что,
дескать, будет вам предвиденье, а как затемнело, сам, говорят, так
перетрусился, что на-поди. А на дворовой избе баба-стряпуха, так та, как
только затемнело, слышь, взяла да ухватом все горшки перебила в печи: "Кому
теперь есть, говорит, наступило светопрестановление". Так шти и потекли. А у
нас на деревне такие, брат, слухи ходили, что, мол, белые волки по земле
побегут, людей есть будут, хищная птица полетит, а то и самого Тришку*
увидят.
* В поверье о "Тришке", вероятно, отозвалось сказание об антихристе. (Прим. И.С.Тургенева.)
- Какого это Тришку? - спросил Костя.
- А ты не знаешь? - с жаром подхватил Ильюша. - Ну, брат, откентелева
же ты, что Тришки не знаешь? Сидни же у вас в деревне сидят, вот уж точно
сидни! Тришка - эвто будет такой человек удивительный, который придет; а
придет он, когда наступят последние времена. И будет он такой удивительный
человек, что его и взять нельзя будет, и ничего ему сделать нельзя будет:
такой уж будет удивительный человек. Захотят его, например, взять хрестьяне;
выйдут на него с дубьем, оцепят его, но а он им глаза отведет - так отведет
им глаза, что они же сами друг друга побьют. В острог его посадят, например,
- он попросит водицы испить в ковшике: ему принесут ковшик, а он нырнет
туда, да и поминай как звали. Цепи на него наденут, а он в ладошки
затрепещется - они с него так и попадают. Ну, и будет ходить этот Тришка по
селам да по городам; и будет этот Тришка, лукавый человек, соблазнять народ
хрестиянский... ну, а сделать ему нельзя будет ничего... Уж такой он будет
удивительный, лукавый человек.
- Ну да, - продолжал Павел своим неторопливым голосом, - такой. Вот
его-то и ждали у нас. Говорили старики, что вот, мол, как только предвиденье
небесное зачнется, так Тришка и придет. Вот и зачалось предвиденье. Высыпал
весь народ на улицу, в поле, ждет, что будет. А у нас, вы знаете, место
видное, привольное. Смотрят - вдруг от слободки с горы идет какой-то
человек, такой мудреный, голова такая удивительная... Все как крикнут: "Ой,
Тришка идет! ой, Тришка идет!" - да кто куды! Староста наш в канаву залез;
старостиха в подворотне застряла, благим матом кричит, свою же дверную
собаку так запужала, что та с цепи долой, да через плетень, да в лес; а
Кузькин отец, Дорофеич, вскочил в овес, присел, да и давай кричать
перепелом: "Авось, мол, хоть птицу-то враг, душегубец, пожалеет". Таково-то
все переполошились!.. А человек-то это шел наш бочар, Вавила: жбан себе
новый купил да на голову пустой жбан и надел.
[править] Утопленники и леший
Странный, резкий, болезненный крик раздался вдруг два раза сряду над
рекой и, спустя несколько мгновений, повторился уже далее...
Костя вздрогнул. "Что это?"
- Это цапля кричит, - спокойно возразил Павел.
- Цапля, - повторил Костя... - А что такое, Павлуша, я вчера слышал
вечером, - прибавил он, помолчав немного, - ты, может быть, знаешь...
- Что ты слышал?
- А вот что я слышал. Шел я из Каменной Гряды в Шашкино; а шел сперва
все нашим орешником, а потом лужком пошел - знаешь, там, где он сугибелью*
выходит, - там ведь есть бучило**; знаешь, оно еще все камышом заросло; вот
пошел я мимо этого бучила, братцы мои, и вдруг из того-то бучила как
застонет кто-то, да так жалостливо, жалостливо: у-у... у-у... у-у! Страх
такой меня взял, братцы мои: время-то позднее, да и голос такой болезный.
Так вот, кажется, сам бы и заплакал... Что бы это такое было? ась?
* Сугибель - крутой поворот в овраге. (Прим. И.С.Тургенева.)
** Бучило - глубокая яма с весенней водой, оставшейся после половодья, которая не пересыхает даже летом. (Прим. И.С.Тургенева.)
- В этом бучиле в запрошлом лете Акима-лесника утопили воры, - заметил
Павлуша, - так, может быть, его душа жалобится.
- А ведь и то, братцы мои, - возразил Костя, расширив свои и без того
огромные глаза... - Я и не знал, что Акима в том бучиле утопили: я бы еще не
так напужался.
- А то, говорят, есть такие лягушки махонькие, - продолжал Павел, -
которые так жалобно кричат.
- Лягушки? Ну, нет, это не лягушки... какие это... (Цапля опять
прокричала над рекой.) Эк ее! - невольно произнес Костя, - словно леший
кричит.
- Леший не кричит, он немой, - подхватил Ильюша, - он только в ладоши
хлопает да трещит...
- А ты его видал, лешего-то, что ли? - насмешливо перебил его Федя.
- Нет, не видал, и сохрани Бог его видеть; но а другие видели. Вот на
днях он у нас мужичка обошел: водил, водил его по лесу, и все вокруг одной
поляны... Едва-те к свету домой добился.
- Ну, и видел он его?
- Видел. Говорит, такой стоит большой, большой, темный, окутанный, этак
словно за деревом, хорошенько не разберешь, словно от месяца прячется, и
глядит, глядит глазищами-то, моргает ими, моргает...
- Эх ты! - воскликнул Федя, слегка вздрогнув и передернув плечами, -
пфу!..
- И зачем эта погань в свете развелась? - заметил Павел. - Не понимаю,
право!
- Не бранись, смотри, услышит, - заметил Илья.
Настало опять молчание.
[править] Вася
Павел встал и взял в руку пустой котельчик.
- Куда ты? - спросил его Федя.
- К реке, водицы зачерпнуть: водицы захотелось испить.
Собаки поднялись и пошли за ним.
- Смотри не упади в реку! - крикнул ему вслед Ильюша.
- Отчего ему упасть? - сказал Федя, - он остережется.
- Да, остережется. Всяко бывает: он вот нагнется, станет черпать воду, а водяной его за руку схватит да потащит к себе. Станут потом говорить: упал, дескать, малый в воду... А какое упал?.. Во-вон, в камыши полез, - прибавил он, прислушиваясь.
Камыши точно, раздвигаясь, "шуршали", как говорится у нас.
- А правда ли, - спросил Костя, - что Акулина-дурочка с тех пор и рехнулась, как в воде побывала?
- С тех пор... Какова теперь! Но а говорят, прежде красавица была. Водяной ее испортил. Знать, не ожидал, что ее скоро вытащут. Вот он ее, там у себя на дне, и испортил.
(Я сам не раз встречал эту Акулину. Покрытая лохмотьями, страшно худая, с черным, как уголь, лицом, помутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчется она по целым часам на одном месте, где-нибудь на дороге, крепко прижав костлявые руки к груди и медленно переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в клетке. Она ничего не понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет.)
- А говорят, - продолжал Костя, - Акулина оттого в реку и кинулась, что ее полюбовник обманул.
- От того самого.
- А помнишь Васю? - печально прибавил Костя.
- Какого Васю? - спросил Федя.
- А вот того, что утонул, - отвечал Костя, - в этой вот в самой реке.
Уж какой же мальчик был! и-их, какой мальчик был! Мать-то его, Феклиста, уж как же она его любила, Васю-то! И словно чуяла она, Феклиста-то, что ему от воды погибель произойдет. Бывало, пойдет-от Вася с нами, с ребятками, летом в речку купаться, - она так вся и встрепещется. Другие бабы ничего, идут себе мимо с корытами, переваливаются, а Феклиста поставит корыто наземь и станет его кликать: "Вернись, мол, вернись, мой светик! ох, вернись, соколик!" И как утонул. Господь знает. Играл на бережку, и мать тут же была, сено сгребала; вдруг слышит, словно кто пузыри по воде пускает, - глядь, а только уж одна Васина шапонька по воде плывет. Ведь вот с тех пор и Феклиста не в своем уме: придет да и ляжет на том месте, где он утоп; ляжет, братцы мои, да и затянет песенку, - помните, Вася-то все такую песенку певал, - вот ее-то она и затянет, а сама плачет, плачет, горько Богу жалится...
- А вот Павлуша идет, - молвил Федя.
Павел подошел к огню с полным котельчиком в руке.
- Что, ребята, - начал он, помолчав, - неладно дело.
- А что? - торопливо спросил Костя.
- Я Васин голос слышал.
Все так и вздрогнули.
- Что ты, что ты? - пролепетал Костя.
- Ей-Богу. Только стал я к воде нагибаться, слышу вдруг зовут меня этак Васиным голоском и словно из-под воды: "Павлуша, а Павлуша!" Я слушаю; а тот опять зовет: "Павлуша, подь сюда". Я отошел. Однако воды зачерпнул.
- Ах ты, Господи! ах ты, Господи! - проговорили мальчики, крестясь.
- Ведь это тебя водяной звал, Павел, - прибавил Федя... - А мы только что о нем, о Васе-то, говорили.
- Ах, это примета дурная, - с расстановкой проговорил Ильюша.
- Ну, ничего, пущай! - произнес Павел решительно и сел опять, - своей судьбы не минуешь.
Я, к сожалению, должен прибавить, что в том же году Павла не стало. Он не утонул: он убился, упав с лошади. Жаль, славный был парень!
[править] См. также
- Деревенская легенда
- Брежнин луг - пародия на "советский" манер
Текущий рейтинг: 81/100 (На основе 36 мнений)
